Поэзия/Уильям Батлер Йейтс/Ночь всех усопших
Уильям Батлер Йейтс
Ночь всех усопших

 

 

Автор: William Butler Yeats
Перевод: Анна Блейз (с)

Лицензия Creative Commons
Настоящий перевод доступен по лицензии Creative Commons «Attribution-NonCommercial-NoDerivs» («Атрибуция — Некоммерческое использование — Без производных произведений») 3.0 Непортированная.

Ночь всех усопших All Souls Night

Звоном полнится дом. Вот и полночь настала.
Колоколу Крайст-Черч меньшие гулко вторят
Всем усопшим во славу.
Ждут, до краев полны, два высоких бокала.
Пенится мускатель — верно, явится вскоре
Дух, ибо духи по праву
(Так уж их суть тонка,
Смертью изощрена)
Пьют дыханье вина
Там, где грубому нёбу нужна полнота глотка.

Нужен мне дух такой, чтоб устоял, не дрогнув, —
Хоть бы и пушки разом грянули по вселенной, —
Мумии неподвижней,
Думой своей обвитый, как пеленою гробной;
Есть мне, о чем сказать мертвым на удивленье:
То, что смешно при жизни,
Мертвый не осмеёт;
Призраку — в самый раз
(Особенно — с пьяных глаз)
Слушать мои признанья, не надорвав живот.

Хортона первым зову. Любил он думать о странном
И, как никто другой, знал эту крайность гордыни —
Любовь, презревшую тело;
Смерть его дамы стала неисцелимой раной —
Так высоко вознес он страсти своей твердыню,
Что сердцем осиротелым
Чаял лишь одного —
Стылых ветров и тьмы
Этой ли, той зимы,
Чтобы за нею следом смерть взяла и его.

Две мысли смешались так, что не понять, о ком он
Упорней всего мечтал — о ней или все ж о Боге;
Но, мнится, один, слиянный,
Их образ, как некий дух, знакомый и невесомый,
Пред взором его души витал на земном пороге
И, божеством обуянный,
Пылал, озарив огнем
Огромный и дивный скит,
Что Библия нам сулит,
А сам золотою рыбкой, казалось, плыл за стеклом.

Флоренс Эмери дух я вызываю следом:
Она, в зеркалах увидав первый знак увяданья
(А стоит красе увянуть —
Скука зимы придет на смену живым беседам,
Жалость в глазах друзей вытеснит обожанье),
В безвестность решила кануть
И скрыла меж смуглых лиц
Все то, что язвило взор, —
Морщин и седин позор, —
И, тихо дожив, уснула под спудом чужой земли.

Но прежде, на склоне лет, она поняла немало
Из кружевных словес, в которых индус ученый
Сокрыл великое знанье
О том, как за жизнью жизнь кружится душа устало
В орбите луны, доколь не прянет с цепи крученой
На солнце — и там, за гранью,
Вольна, но устремлена,
Сама — и Выбор, и Случай,
Растает в блаженстве жгучем,
О старых игрушках забыв и одною собой полна.

Третьим — Макгрегор Мазерс. Да выйдет и он из гроба!
Суровой весной моих дней дружили мы с ним сердечно,
Хоть позже и разбранились.
Я думал, безумец и плут в нем как-то ужились оба,
И прямо о том сказал; но дружба — это навечно,
И кажется, только мнились
Обиды минувших лет;
Он сделал много добра,
И сам я, пожалуй, рад,
Тому, что добро я помню, а к прочему снова слеп.

Он был преисполнен сил — когда-то, в самом начале, —
И удалью дерзкой кипел, но одинокие бденья
Рассудок его сломили:
Пред думой о неизвестном иные дела мельчали,
И он позабыл, что люди не платят за размышленья,
А люди о нем забыли.
Примет ли он бокал —
Или я зря налил?
Призраков он любил;
Верно, совсем зазнался, с тех пор как призраком стал.

Впрочем, имя — ничто; важна лишь тонкость состава.
Сгодится мне гость любой, но чтоб, как пристало духу,
Вкушал он вина дыханье
Полней, чем живой — вино. Лишь мертвым дано по праву
Слышать, о чем скажу; и не для трезвого слуха
Будет мое признанье:
Живой его осмеет,
Духу же — в самый раз
(С пьяных, тем паче, глаз)
Выслушать правду мумий, не надорвав живот.

О, что за мысль! Такую — буду держать, доколе
Всю ее без остатка не завоюет разум,
Больше ничто иное
Взор мой не остановит, — он, вопреки мирскому,
Мчится туда, где души вьются в танце экстаза
Иль обреченно воют.
Обвившись мыслью такой,
Как пеленою гробной,
Я, мертвецу подобно,
Не жажду иных путей, витками ее влеком.
 

Midnight has come and the great Christ Church bell
And many a lesser bell sound through the room;
And it is All Souls' Night.
And two long glasses brimmed with muscatel
Bubble upon the table. A ghost may come;
For it is a ghost's right,
His element is so fine
Being sharpened by his death,
To drink from the wine-breath
While our gross palates drink from the whole wine.

I need some mind that, if the cannon sound
From every quarter of the world, can stay
Wound in mind's pondering,
As mummies in the mummy-cloth are wound;
Because I have a marvellous thing to say,
A certain marvellous thing
None but the living mock,
Though not for sober ear;
It may be all that hear
Should laugh and weep an hour upon the clock.

Horton's the first I call. He loved strange thought
And knew that sweet extremity of pride
That's called platonic love,
And that to such a pitch of passion wrought
Nothing could bring him, when his lady died,
Anodyne for his love.
Words were but wasted breath;
One dear hope had he:
The inclemency
Of that or the next winter would be death.

Two thoughts were so mixed up I could not tell
Whether of her or God he thought the most,
But think that his mind's eye,
When upward turned, on one sole image fell;
And that a slight companionable ghost,
Wild with divinity,
Had so lit up the whole
Immense miraculous house
The Bible promised us,
It seemed a gold-fish swimming in a bowl.

On Florence Emery I call the next,
Who finding the first wrinkles on a face
Admired and beautiful,
And by foreknowledge of the future vexed;
Diminished beauty, multiplied commonplace;
Preferred to teach a school
Away from neighbour or friend,
Among dark skins, and there
Permit foul years to wear
Hidden from eyesight to the unnoticed end.

Before that end much had she ravelled out
From a discourse in figurative speech
By some learned Indian
On the soul's journey. How it is whirled about
Wherever the orbit of the moon can reach,
Until it plunge into the sun;
And there, free and yet fast,
Being both Chance and Choice,
Forget its broken toys
And sink into its own delight at last.

I call MacGregor Mathers from his grave,
For in my first hard spring-time we were friends,
Although of late estranged.
I thought him half a lunatic, half knave,
And told him so, but friendship never ends;
And what if mind seem changed,
And it seem changed with the mind,
When thoughts rise up unbid
On generous things that he did
And I grow half contented to be blind!

He had much industry at setting out,
Much boisterous courage, before loneliness
Had driven him crazed;
For meditations upon unknown thought
Make human intercourse grow less and less;
They are neither paid nor praised.
but he'd object to the host,
The glass because my glass;
A ghost-lover he was
And may have grown more arrogant being a ghost.

But names are nothing. What matter who it be,
So that his elements have grown so fine
The fume of muscatel
Can give his sharpened palate ecstasy
No living man can drink from the whole wine.
I have mummy truths to tell
Whereat the living mock,
Though not for sober ear,
For maybe all that hear
Should laugh and weep an hour upon the clock.

Such thought — such thought have I that hold it tight
Till meditation master all its parts,
Nothing can stay my glance
Until that glance run in the world's despite
To where the damned have howled away their hearts,
And where the blessed dance;
Such thought, that in it bound
I need no other thing,
Wound in mind's wandering
As mummies in the mummy-cloth are wound.

назад